Первые дни после диагноза...
Мне было всего 29 лет, когда у меня обнаружили онкологическое заболевание и сказали, что жить осталось не больше месяца. С тех пор прошло 18 лет.
Тогда я жила в Барнауле, заканчивала Алтайскую академию культуры, успешно работала организатором массовых мероприятий и была замужем. Однажды, снимая макияж, я заметила шишечку на шее. Терапевт в поликлинике взяла меня за руку и повела к онкологу.
У меня обнаружили рак ротоглотки 4 стадии. Это заболевание обычно называют болезнью курильщиков, но я, активно занимающаяся спортом, никогда не курила и не пила. Я выслушала врача и… решила отложить лечение.
Пошло внутреннее сопротивление. Я была востребована в профессии, занималась свадьбами и юбилеями, через несколько недель должна была защищать диплом. Не так просто все бросить. Я решила, что сначала закрою свои дела, а потом лягу в больницу. Онколог говорил, что я дура, что просто не доживу до диплома. Но тогда я именно так для себя решила.
Путь через лечение...
Рак развивался стремительно. Через несколько месяцев я получила диплом и уехала на консультацию в Красногорскую онкологическую больницу № 62 в Подмосковье. Доктор очень ругался: «Ты из тундры, что ли, приехала? У тебя полгорла перекрыто опухолью, ты и месяца не протянешь».
Перед началом лечения онколог посоветовал мне сходить к психотерапевту. Она спросила, чего я боюсь. Я ответила, что боюсь, что выпадут волосы. Если бы я тогда знала, что волосы – это самое безобидное, что со мной произойдет, то не уверена, смогла бы пройти этот путь.
Первую химиотерапию я приняла очень тяжело. Помимо самого препарата, оказалось, что там содержится компонент, идентичный алкоголю. А у меня была полная непереносимость алкоголя. К последующим «химиям» меня уже специально готовили.
Я не представляла, что может быть настолько плохо. Меня постоянно тошнило, я приползала к туалету и, свесив голову над унитазом, пыталась освободиться от ядов.
Я прервала любые контакты; вопросы и жалость вызывали лишь раздражение. Что я могла ответить? Что непрерывно тошнит?
Из больницы я вышла только через 8 месяцев, пройдя химиотерапию, облучение и несколько операций. Я приехала цветущей девушкой в летних брючках, а вышла инвалидом 1-й группы с лысой головой, распухшим после операций лицом и весом 38 кг.
Я не понимала, как дальше жить. Профессия потеряна, прошлое окружение развалено. Начались проблемы с самой собой. Сначала до меня не доходило, что после многочисленных операций моя внешность серьезно пострадала.
Искалеченную шею я начала окутывать шарфами. Они становились все длиннее и длиннее. Потом у меня начались панические атаки — казалось, что эти длинные шарфы начинают душить.
Мне казалось, что все на меня показывают пальцем и смеются над моей искаженной речью. Первую группу инвалидности поменяли на третью; надо было выходить на работу, но я страшно зажималась в своих шарфах. На собеседованиях я говорила, что попала в аварию. Так продолжалось пять лет. Когда я поняла, что схожу с ума, пошла к психологу.
Он сказал: «Говори правду, что тебе терять? Попробуй новые пути». После нескольких занятий я вышла от психолога без шарфа. Я снова смогла.
С тех пор я рассказываю о себе правду. Никто не показывает пальцем и не смеется. А я научилась себя принимать.
Жизнь сейчас...
Я считаю, что мой сложный характер и амбиции спасли меня. Врачи в двух клиниках поставили мне одинаковый диагноз, и сомнений не было. Но я не поверила: «Это неправда, никакого рака быть не может, это бред, ошибка». И это действительно меня спасло. Позже я узнала про нейропластичность мозга и о том, что мозг можно обмануть. Я как бы говорила своему мозгу: «Это вообще не про меня. Ну, какой рак!». Меня лечили, но я договорилась с мозгом: «Окей, я потерплю, но потом я выйду, и это все закончится». Произошла какая-то блокировка, и я стала как зомби. Я осознавала, что у меня глобальные проблемы, но ничего не чувствовала. Каково это — жить в такой больнице восемь месяцев? Каждый день я видела из окна морг, но для меня не было смертей. Я не допускала мысли, что могу оттуда не выйти. В принципе, я не допускала мысли, что могу умереть.
Чтобы не сойти с ума, в больнице я общалась с людьми, которые тоже столкнулись с этим диагнозом, замечая, что после разговора они успокаиваются. Я говорила им: «Идите до конца, все равно терять уже нечего. Не надо ждать, пока умрете, надо бороться». Именно тогда я приняла решение получить диплом психолога.
Шесть лет назад я переехала в Петербург. Я вышла из поезда на Ладожском вокзале с пятью тысячами в кармане. Уже на третий устроилась на новую работу. Сначала снимала жилье, потом перешла на другую работу и купила комнату.
Как правило, люди не хотят говорить о раке. И я так жила, врала. Но сейчас я об этом свободно говорю, если спрашивают. Вот ведь парадокс: когда я перестала заморачиваться, от меня отстали. В Петербурге за шесть лет всего один раз спросили — всего один! Конечно, люди видят шрамы и слышат измененный голос. Но они не спрашивают.
Я поняла, что не имею права молчать. Даже если я помогу одному человеку, я буду знать, что не зря осталась здесь, что Вселенная не ошиблась, оставив меня. Человеку, который ищет помощи, все равно, как ты выглядишь. Главное — о чем и как с ним говорят.
Я мечтаю снять фильм о преодолении. Я работаю, вернулась в спортзал и бегаю по восемь километров. Если мне становится грустно, я покупаю билет и еду погулять в город, в котором еще не была.
Я уверена, что такие диагнозы, как рак, даются человеку не за что, а для чего-то. Я создала свой метод, который назвала «Проблемы превращаю в возможности», и он помогает людям в сложных жизненных ситуациях посмотреть на свою жизнь совершенно иначе.
